Сцена, на которой бедность хохочет, а капитал проливает слёзы, восполняет старый карнавальный долг перед публикой. Фильм-метафора «Бедные смеются, богатые плачут (2024)» вышел под занавес холодного марта, и я наблюдал премьеру из проекционной будки берлинского фестиваля. Эмоциональный градус зала напоминал град оливкового масла: тягучий, но раскалённый. Реплики зрителей после титров отдавали марксистским фанк-битом — редкое чудо для глянцевого смотра.
Театр над обрывом
Балаган, смонтированный режиссёром Элоизой Фарнезе, напоминает трёхслойную буффонаду. На первом плане — сквот на окраине Турина, где самодельная циркулярная пила служит и музыкальным инструментом, и угрозой сегментации пространства. На втором плане — стеклянный пентхаус, отбитый дронами-репортёрами. Третий пласт спроектирован как мифическая гора: туда проецируются тени бедняков, подскакивающих до клипового гэг-темпа. Я называю такой приём «катабатический аргумент» — спуск в хаос, из которого выпархивает ясность. Смех в сквоте звучит как победный свист колёс, а слёзы богачей бликуют, будто начищенные медные тарелки перкуссии.
Новая звуковая топография
Звуковая партитура фильма сплетена из ломанного морна, басового валторна и синтезатора «Laika-216». Саунд-дизайнер Луис Конти ввёл редкий приём «эхололокационная полифония»: динамики размещены под полом зала, и каждая низкочастотная волна ударяет в диафрагму зрителя, подталкивая к эмпатии. Комический сегмент сопровождается грувом в ритме «charrette» — карибская ходьба портовых грузчиков. Финальный же куплет разрывает тишину четырьмя тактами prepared-фортепианоо. Подобная контрастность формирует ухо-параболу, она вытягивает социальную линию за пределы экрана и навешивает акустический браслет на запястья избалованного капитала.
Кино как социальный датчик
Киноплёнка реагирует на структурное давление экономики точнее любого социолога. Синхронная съёмка роскошного банкета и двора коммуналки использует принцип «световой стетоскоп»: оптика с разной апертурой переводит различие доходов в телесную вибрацию кожи зрителя. Картина не читает лекций, она питает организм кадра микродрамами: треск кредитных карт, жужжание выключенных корпоративных смартфонов, хруст картофельных очистков. Именно эти звуки формируют «археологию пафоса», как назвал её Жил Дерозьер. Ленте удаётся перевести классовый график в поэзию гортани, не скатившись к дидактике.
Я выхожу из кинозала с ощущением потрошёной виолончели: каждое движение ещё резонирует, струны отсутствуют. «Бедные смеются, богатые плачут» бросает вызов привычному делению жанров, напоминая, что трагедия инвестора способна украсить клоунский грим, а анекдот о дешёвой лапше рассекает мраморный стол. Культура дышит, когда денежный поток рифмуется с дыханием толпы. Пока на экране бедные продолжают смеяться, роскошь попискивает под давлением собственных золотых пружин. И я, культурный картограф, фиксирую координату смеха как центр тяжести новой киномузыки 2024 года.
