Дорожные огни за окном такси ещё мерцали, когда я вышел из вечерней московской слякоти и шагнул в зал премьеры. Передо мной предстала кинолента, в которой древний славянский психопомп — Баба-Яга — обрел турбо-шасси из углепластика, хромированный пестик и пиротехнические крылья. Режиссёр Адам Ушаков, известный инсталляциями в жанре «техношаманизм», поставил перед камерой конфликт городского цинизма и мифологического ресайклинга. Лента пересобирает архетип через иронию, без народнической патины, шаг в сторону от привычной этнографии ощущается как контрапункт к укоренённому страху перед дремучестью.
Сюжет и архетипы
Основной конфликт разворачивается вокруг тревел-блоггер Мирослава, привыкшего геймифицировать каждое событие. Парень угоняет из музейного фонда пыльный ступор-байк Ягичем вскрывает ландшафт теневых сил. Саму ведьму играет Лариса Бухонина: её пластика напоминает сучья, трещали от мороза, а голос звучит через вокодер, настроенный на микротональный строй 31-той ноты. Диалоги сокращены до хриплых паролей, похожих на радиошумы: режиссёр практикует технику «каверностики» — намеренное искажение фразы до состояния обертона. За девяносто восемь минут герой проходит стадии «анакатафарсиса» (переход от насмешки к катарсису, термин эллинистических риториков) и обнаруживает, что его лайв-стрим сам кормит чудовище цифрами аудитории. В финале Яга, породистый кибер-энтитет, импринтирует своё сознание в городские светофоры, их импульсы оборачиваются рунами.
Звук и ритм
Композитор Сергей Леший спроектировал партитуру через синтез полифонического гора, шаманского бубна и шумовойго модуля «granular shattering» — приём, раскалывающий сэмпл на квазимолекулярные частицы. Такое дробление назвал «шаттерингом». Пульсация бубна встроена в аудио-среду 5.1 так, чтобы зритель ощущал не бас, а дрожь подъязычной мышцы, физиологи назвали это «динтонацией». В кульминации звучит индастриал-опера, вдохновлённая концепцией «мелизматики ужаса»: вокальные завитки отсылают к древнему зычному выкрику, но обрамляются реверси-ревером, обращающим атаку звука вспять. На предпоказе я заметил, как журналист из соседнего ряда инстинктивно открыл рот, будто впуская редкий кислород после давления этих волн.
Культурный контекст
Фильм вписан в дискурс ревайвала славянского хоррора последних лет, но его тон смещён от простого «рэтро-страха» к критике культуры клика. Ушаков расшивает популярный образ Бабы-Яги до метафоры алгоритма-пожирателя, который кормится вниманием. Лес давно превратился в сервер-ферму: вместо тростниковой саги дымят вышки 5G, а вместо ручья струится поток данных. Сценография опирается на принципы «лунификации» — осветительного дизайна, дорого обожающего лунный спектр, съёмочная группа запускала беспилотный прожектор-дрон, создающий амниотический полумрак. Художник по костюмам применил настриг ржавых цепей и нанофетр, вшитый в ткань, реагирующий на магнитные колебания, — материал живёт, хрюкает, отсвечивает зелёным.
Картина выйдет летом, но уже гарантировала собственную фан-семиотику: в соцсетях крутятся стробированные гифки, где Яга включает мультивселенский режим и превращается в матрёшку-трансформер. Ледяное заклинание в её устах выдается порцией QR-кодов, что зрители расшифровали как отрывки из «Слова о полку Игореве». Так сложилась полифония, где древняя поэма прорывается через электронное сито.
Я вышел после сеанса в тот же московский туман и услышал лёгкий треск — показалось, что это поскрипывает ступа в небе. Лента убедила: фольклор жив, пока рождает новые нейронные искры, а экран — всего лишь портал, подвижная изба на курьих ножках современных технологий.
