Работая куратором мультимедийных ретроспектив, я нередко встречал ленты, совмещающие стимпанк и сюрреализм. «Электрический штат» братьев Руссо поднимает планку: экран дрожит от неонового тока, а сюжет ведёт зрителя сквозь техногенную пустошь, насыщенную детскими воспоминаниями. Лента строится по принципу road-movie, где каждая остановка перекликается с иллюстрациями Саймона Сталенхага, сохраняя их фоггийскую (foggy) мягкость.
Постапокалиптический палимпсест
В основе сценария — палимпсест, где поверх реализма наложены слои неофутуризма и фольклорных архетипов. Хрупкая главная героиня в исполнении Милли Бобби Браун перемещается со спутником-дроном, выполняющим функцию электронного психопомпа. Контраст между объёмной графикой и выбеленными ландшафтами создаёт эффект «скользящего времени», когда прошлое просвечивает сквозь ржавчину антенн. Эффектисты применили метод фотограмметрии, давший ресурс для точечного воссоздания обветренных ферм Среднего Запада. Социокультурный пласт просматривается в аллюзиях на утраченный индустриальный оптимизм: обугленные рекламные щиты General Electric, обрывки джинглов, гниющие в эфире как магниевый всполох.
Музыкальный экзоскелет
Саундтрек подписан Стивом Джаблонски, однако основу строит дуэт нойз-артистов The Haxan Cloak и Gazelle Twin. Шумовой каркас, пробитый аналоговыми синевой (synaesthesia-noise) аккордами, функционирует как экзоскелет, поддерживающий драматургию. Я выделяю приём «granular mirroring»: композитор дезинтегрирует детские поздравительные мелодии, пропускает зёрна через спектральный фильтр, разворачивает их в обратном хронокруге. В зале вибрирует инфра-подиум, обеспечивая соматическое восприятие: грудная клетка реагирует на 20 Гц, вызывая ощущение электролита во внутреннем ухе. Музыкальный слой вступает в нервный резонанс с визуальной палитрой, лишённой солнечного спектра, где господствуют суриковые (красно-коричневые) и сентиментальные кобальты.
Макросъёмка эмоций
Оператор Тайлер Конибор ввёл редкий объектив со шкалой T1, что рождает бархатную глубину резкости. Крупные планы лиц напоминают дагерротипы: поры, микротрещины кожи, блики слёз фиксируются с акулий точностью. Подобная макросъёмка переводит эмоцию из драматического пласта в биологический. Зритель встречает псевдо-эйдолон — «посмертное послевкусие взгляда», термин Жиля Делёза, означающий остаточное присутствие персонажа после ухода из кадра. Инженеры добавили субтихограмму (sub-tigogram) — ультратонкую дорожку звука, слышимую только на барабанных перепонках, калиброванную под человеческий архитимус (особенности сердечного ритма). Так возникает когерентность аудио-визуального повествования, сродни сновидческому полуриалу.
Киноэкспедиция Руссо трансформирует графический роман в полисенсорный опыт, оставаясь верной коллизии «технология против памяти». После пресс-показа зрительный зал покидают с ощущением неонового сна, где пакмэн-дроны кружат над силуэтами амбара. Катодный закат, рифмующийся с героиней, продлевает фильм за пределы хронометража. Для культуролога картина значима как индекс трансфера комикс-нарратива в синтетическое медиа третьей волны, близкой к голографическому роману.
