Наблюдаю картину Ариадны Потаповой «Суккуб» как дневник мрака, записанный не чернилами, а кожей персонажей. Венская школа психоанализа встречает готический фольклор, выводя на поверхность архетипы, спавшие под руинами рациональности. Лента уверенно шагает по границам рейтинговых запретов, используя телесность не ради шока, а в качестве философского тезиса: желание — самое изощрённое оружие.
Контекст замысла
Сценарий родился из архивов этнографа Ляйлы Кручининой, изучавшей якутский образ угунньуох — женского демона искусителя. Режиссёр переложила северный миф на урбанистическую плитку Владивостока, сохранив ледяное дыхание тундры. Темп драматургии подчинён циклу REM-фаз, благодаря чему монтаж ведёт зрителя по спирали «сновидение-бодрствование». Такая структура сближает ленту с экспериментами Бунюэля и Гроссмана, хотя источником вдохновения значится лирика группы Coil, пронизанная техно-ересью.
Пластика кадра
Оператор Родион Трофимов применил технику «суицидальная диафрагма»: диафрагма F0,7 расширяет ближний фокус, оставляя задник в молочной неясности. Стороннему взгляду приём напомнит эстетику картины «Сияние», хотя здесь ключевой выступает плоть, а не пространство. Хроматический набор ограничен алым и нефритовым, такой дуализм отсылает к алхимическому трактату «Splendor Solis». Во время кульминации зерно 16-мм плёнки растворяется, уступая место инфракрасной оцифровке — зритель словно проходит сквозь термовизор страсти.
Звуковая топология
Саундтрек сочинен дуэтом Runika & Øsiris. Индастриал-трип разбивается о токкату на шорохах винила, продуцируя аудио реакцию ASMR-типа. Термин «краклефония» (от crackle-phonic) вводится авторами для обозначения эстетики треска, служащего мелодическим контуром. Каждый мотив синхронизирован с сердечным ритмом персонажей, снятым с помощи фотоплетизмографии, внедрённой в костюмы. Подобная биорезонансная партитура выводит зрителя на уровень «телесного свидетеля», когда звук формирует тактильное эхо.
Музыкальный продюсер Лора Бек рассчитала гармоническое поле через алгоритм PartchScale, основанный на 43-ступенном строе. В результате эйдетическая напряжённость удерживается без классических синкоп. Во время эпилога звучит цитата из сенегальского хорала XIII века, исполненная контральто на выдохе — приём, редкий для кинорелиза, обычно встречающийся в традиции нурмианского обрядового пения.
Драматургический стержень держится на дуэте Лизы Ким (дебютантка) и Артура Мызника. Лиза играет Лилу — IT-евангелистку, заглатывающую мир через гаджеты. Артур воплощает Ивана, фониатра, потерявшего голос. Их отношения не укладываются в привычную дихотомию «охотник-жертва»: роль кукловода переходит от одного к другому через серию метафорических объятий, снятых одним планом без склеек.
Бесконечная дубль-петля 27:1, использованная для повторения ключевой сцены, указывает на цифру Луизы фон Франц «доведение архетипа до рекурсии». Приём гипнотизирует, вызывая синестезию: зрительный стимул конвертируется в вкусовое ощущение полыни. Я ощущал горечь на нёбе во время пресс-показа, и этот феномен подтвердили онлайн-анкетирования критиков.
Визуальная семантика действует через чистые символы: лунный кратер, написанный на бетонной стене, превращается в материнскую утробу, развернутая на весь экран голограмма человеческой ладони читает строки древнекитайского оракула. Такие образы расширяют границы нарратива, выталкивая зрителя в поле индивидуальных страхов.
Премьера в Роттердаме вызвала дискуссию о лиминальности табу. Юридический департамент фестиваля запросил дополнительный возрастной ценз в виду сцены «инверсивного роджера» — термина, введённого мной для обозначения проекции женского желания на мужскую вуаль стыда. Скандалом картина не ограничился показ: VR-инсталляция «Внутрь Лилу» встроена в лобби и предлагает участникам прогулку по гипоталамусу героини, смоделированному на Unreal Engine 5.
Фильм продолжает традицию «телесного барокко» российского авторского потока, начатого «Нефритовой куколкой» Балабанова-младшего, но раздвигает жанровые рамки, впуская отголоски сплаттера, сказки-шаманки и хардвэйв-ритуала. Суккубом здесь становится не женщина-демон, а сама киноплёнка — стремящаяся вчитываться в зрителя, как в плоть.
Предвижу глубокий резонанс среди специалистов по мифу и телеологии желания. Картина демонстрирует, что страх, эротика и вина составляют триедино образованное многоточие, лишённое финиша. «Суккуб» расстраивает привычное чувство безопасности, заменяя его вкусом самой жизни, отлитым в ртутный куб.
