Лента «Стрекоза над омутом» раскрывает в шести часовых эпизодах постостросюжетный хронотоп провинциального посёлка, где кома градообразующей фабрики совпадает с духовной турбулентностью жителей. Дебютант-режиссёр Лада Воронина мастерски наслаивает балладность и социальную документальность: живые кадры спиленных тополей чередуются с полётами камеры над залитыми тиной прудами, задавая ритм анабасиса — подъёма человеческого духа сквозь притяжение безысходности. Фигура стрекозы, синекдохически мигрирующая от энтомологической детали к мифопоэтическому символу, формирует дугу метаморфозы главной героини, библиотекаря Дианы, чья внутренняя речь звучит магнилогично — будто литавры, утопленные в эхо-камере.
Тематический рельеф
Сценарный архитектонику опирается на три архетипических слоя: экологическую тревогу, утрату памяти и эмансипацию голоса. Труба заброшенного комбината дребезжит инфразвуком, вызывая у персонажей явление ананкой — навязчивую потребность оглядываться назад. Эта акустическая рваность тонко корреспондирует с пантеистическими панорамами: почти без реплик зритель вглядывается в микро-катастрофы — кладку лягушачьей икры, затянутую плёнкой нефти, хвост кометы «Ленарда» над домами с вечерами без электричества. Каждая деталь ведёт к вопросу: где граница между личным забвением и общественной амнезией? В финале четвёртого эпизода Диана проводит спонтанную «библиотерапию»: читает глухонемому мальчику стихи Инны Лиснянской, и пруд словно отвечает светлячками-фосфениками.
Визуальная партитура
Оператор Марк Пфельд вспоминает маньеру «мягкой фокусировки» начала семидесятых: ободранные карнизы выглядят будто акварельную вуаль втёрли в объектив. Внутрикадровый монтаж строится на метонимических прыжках: ручка входной двери резко смыкается с полукругом луны, тремоло стрекозиных крыльев переходит в шум угрюмого трансформаторного будня. Отдельного внимания заслуживает раструбный объектив Petzval 58, обеспечивающий изысканный свирлинг-боке — периферийное завихрение света, напоминающее спираль времён. Такой приём акцентирует психосодрогание героини без прямых крупняков, чем достигается метафизическая интимность кадра.
Музыкальный код
Саунд-дизайнер Ибрагим Кардаур построил партитуру на принципе «аэротремолин» — чередовании октавных всплесков и шорохов воздушного потока, записанного через контактный микрофон, прикреплённый к крыльям гигантской марионетки-стрекозы. Нарастание тональности ре-минор сочетается с приёмообразным остинато на цугцеугене — редком австрийском фаготоподобном инструменте, бас которого в сочетании с тембром контралтовой трубы Олексы Семёновой рождает парцуальный спектр оттенков, лежащих между человеческими вокальными формантами. Такая акустическая смесь вызывает эффект синестезии: канал зрительного восприятия будто заполняется всполохами сине-бирюзового «марфинова огня», знакомого минералогам по лабораторным экспертизам берилла. Авторы отказались от привычного саундтрека с куплетами, доверив эмоциональный нарратив множество резонирующих текстур.
После финальных титров сознание удерживает зыбкое послевкусие, напоминающее чай с васильковым мёдом: сладость поступка растворяет горечь бездействия. «Стрекоза над омутом» уверенно вписана в контекст постэкологического кинематографа, перекликаясь со шведской «Любой песчинкой памяти» Григера Лундала и отечественной «Тиной» Светланы Смирной, однако сохраняет самостоятельный тембральный регистр. Фабула, словно нервный аккорд на декадентском фортепиано Бузони, продолжает вибрировать внутри, предлагая личный резонанс каждому зрителю.
