Я прибыл на февральскую премьеру без ожиданий и вышел с ощущением акустического торнадо. Дебютант Павел Нечаев сплавил распад семейных ритуалов, пост-ироничный фольклор и индустриальный саунд до консистенции расплавленного янтаря, в котором бьётся нерв эпохи.
Сюжетная призма
Действие развивается в одичавшем коттеджном посёлке под Петербургом. Иннокентий, бывший конферансье детских утренников, дезертирует из благополучной семьи в поисках «честного крика». Камера Розы Синельниковой следует за героем по холодным подвалам клубного андеграунда, где люди практикуют эвристическую терапию — коллективный мат как способ выкрика личных травм. Приём-якорь — анакампсис (возврат тезиса), знакомый по трагедии Сенекы: каждое скандирование возвращает героя к материнскому проклятию, звучащему в названии фильма.
Тактильная режиссура
Нечаев заполняет кадр предметами со стершимся предназначением: детские клоунские ботинки на мусорном алтаре, проигрыватель «Горизонт», извергающий вокодерный визг. Широкоугольная оптика искривляет пространство так, будто стены уже пережили сейсмический рывок. Панорамные пролёты неожиданно обрываются стробоскопом — кинематографический иктус, напоминающий приём тиртхика (резкое свечение в индийском танце одисси).
Музыкальная ткань
Игорь Заболотный, композитор с бэкграундом в дроунметале, чередует пентатонику тувинского горлового пения и сухую клубную 4/4, доведённую до тембра работающей мясорубки. Основной лейтмотив — интервал кварты, который в западной традиции ассоциировался с «зовом небес», а здесь звучит как сирена внутриквартирного оповещения. В кульминации он перекраивается в канон рéтрохадас, когда голоса звучат в зеркальном обращении. Зал реагирует синестетически: слышимый гром кажется пахучим, будто смесь озона и тёплого железа.
Диалог культур
Текстолог Ася Латкина вставила в реплики архаические частицы из «Домостроя». На экране грубый необарокко-язык сталкивается с диджитал-сленгом TikTok, что создаёт симфразу — словесную контрабасовую педаль, удерживающую смысловой бас. Оппозиция «народ — цифра» растворяется в финале: Иннокентий выкрикивает сакраментальную фразу в пустоту сервера, и голос отзывается металлическим эхом, словно ответил сам дата-центр.
Иконография и цвет
Палитра построена на контрасте кадмиевого красного и свинцово-зеленого. Красный — сигнификатор агрессии и материнского архетипа, зелёный — сигнал токсичной стабильности, от которой герой бежит. Миланский колорист Паоло Казати применил технику «нефеломиксия» — тончайшее вкрапление другого оттенка внутри базового, что зритель считывает подсознательно.
Наследие и риск
В аналитическом поле картину уже сравнивают с «Кислотой» Сарика Андреасяна — сходство внешне, а внутренний механизм иной. У Нечаева отсутствует дидактика, он режиссирует ритуал, а не учебник. Модуса обвинения нет, сокровенная цель — демонтаж фальшивого благолепия без замены его новым догматом.
Языки безмолвия
Самая тихая сцена длится сорок секунд. Шипящий воздух, треск неонового логотипа, отдалённый гудок электрички образуют катафонию — спектр шумов, лишённый конкретной высоты. Я по опыту орнитолога-акустика называю такой приём «звериная пауза»: тишина кажется рычащей. Режиссерёр заставляет зрителя дышать синхронно с Иннокентием, зал ритмизирует собственные лёгкие.
Визуальный финал
Панорама опустевшего поселка напоминает оптический палимпсест. Дроны выводят над крышами стихийный контрданс линий электропередач. Герой замирает, камера круто уходит вверх, фиксирует его как пиктограмму на сером льду. Семантический круг замыкается: крик рождает штиль, штиль провоцирует новый акустический взрыв за кадром. Бахтин назвал бы такой ход хронотопическим сплетением «порог/взрыв».
Резюме специалиста
Фильм балансирует на стыке сатиры, аудио-арт хауса и антологии (фантастика, пытающаяся антологиями устной брани). Он открыл сезон пандемического кинематографа — честного, резкого, граничащего с экспрессионистской литургией. В домашней фонотеке картина соседствует у меня с пластами Throbbing Gristle. Вернусь к ней ради акустического давления, равно как ради утешения: матери, Иннокентий, миф — всё проговорено одним матом, который, парадоксально, очищает.
