Фильм «Шестьдесят пять» вышел весной 2023-го, аккурат между упадком пандемических блокбастеров и возрождением камерных жанровых историй. Режиссёры Скотт Бек и Брайан Вудс обратились к доисторическому миф сквозь призму футуристического техно-путешествия. На переднем плане — пилот Миллс (Адам Драйвер), рухнувший на Землю за шестьдесят пять миллионов лет до нашей эры: хищные рептилии грохочут, комета уже на полпути, а человеческая речь звучит среди папоротников почти как архаичный хор.
Смысл названия
Цифра в заголовке не просто ссылка на девиз маркетологов. В ней слышится подспудное тиканье геологического хронометра: каждая минута на экране противопоставлена целой эпохе эволюции. Я трактую название как паролеспектр — понятие из семиотики, когда один знак одновременно отсылает к нескольким временным пластам. «65» кодирует период мезозоя и дистанцию между зрительным залом и героем, вынужденным прожить жизнь внутри чужой эры.
Сценарная ткань плотно сшита: в каждом повороте сюжета спрятан «сет-ап» для аудиального решения. Спасительная игла с лекарством появляется ровно в тот миг, когда партия литавр подменяется резким вздохом флейты Пана. Такая синхронность напоминает японский термин «ма» — пауза, превращающая тишину в ритм, а ожидание в смысл. Фильм строит повествование через пространство между звуками: доисторический гром, всплеск дыхания, шорох камня под ботинком из далёкого будущего.
Аудиовизуальный каркас
Оператор Сальваторе Тотино рисует кадр словно литографию: сгущённый уголь теней, акцентная охра факелов, ртутное сияние чужой технологии. Камера любит длинные фокусные, отчего динозавры кажутся раскалёнными фигурами на границе гравюры. Нарратив строится без избыточных диалогов. Вместо реплик — лемурийский ландшафт, в котором любой шелест способен заменить длительный монолог. Такой приём соотносится с понятием «эктосаунд» — аудиособытие, находящееся вне кадра, но влияющее на драматургию сильнее, чем демонстративные спецэффекты.
Музыкальную партитуру сочинил Крис Бэкон в соавторстве с Дэнни Эльфманом. Композиторы ввели распластанные атональные кластеры, органично сливающиеся с акустикой палеолита. Над контрабасовым педалом прорывается ахалайка — древний щипковый инструмент, реконструированный специально для записи. Такой звуковой сплав производит эффект «акусмата» — феномен, когда источник слышен, но не виден, из-за чего страх усиливается в геометрической прогрессии.
Место в жанре
Картину часто пристраивают к ряду monstersurvival историй, хотя внутренний нерв ближе к метафизике дорожного кино. Бек и Вудс переворачивают канон: вместо прогресса — регресс, вместо покорения космоса — выживание в прахе первородной почвы. Этот ход резонирует с идеей «антропного ухищрения» — теорией, где человек вытягивает мир под свою биографию, даже если мир погряз в лаве и зубах аллозавров.
Визуальная и звуковая партитура складывается в синкретическое полотно, напоминающее о работах Дагера в фотографии: долгое экспонирование фиксирует не факт, а продолжительность. В «Шестьдесят пять» камера пишет время как вещество, которое можно резать крупным планом или вытягивать в тревожный трекинг-шот. Зритель сталкивается с минеральной драмой, где кристаллическая решёткатка событий крошится под ударом грядущего метеорита.
С точки зрения кино музыковеда, фильм интересен тембровым полем: синусоидные басы выстраивают нисходящую хабанеру, а на вершинах оркестрового форте мерцают миграционные призывы древних птиц, записанные саунд-дизайнерами в натуре. Ухо ловит палимпсест звуков: поверх реального плеска воды слышен цифровой зернистый шум — эхо космического корабля героев.
Наконец, культурная составляющая. «Шестьдесят пять» вступает в диалог с мифом о рохарате — полинезийском герое, который дарит земле новое дыхание возле вулкана. Миллс, подобно рохарате, разрывает оболочку привычного и открывает чистый лист истории задолго до первой наскальной линии. Такой параллелизм предлагает зрительскому сознанию редукцию цивилизации до нулевой точки, где единственный звук — удары сердца.
Фильм завершает круг, сталкивая космический прогресс с каменным веком и напоминая, что человеческое тело остаётся мягким и уязвимым независимо от технологической оболочки. Опыт, полученный при просмотре, сродни прослушиванию четырёхчастного реквиема: внимание блуждает между тембровыми островами, а кадр раздаёт иридиевые вспышки — будто всполохи древней звезды, чьи лучи просверлили экраны залов через шестьдесят пять миллионов лет.
