Я наблюдал созревание картины Романа Потапова почти год: с лабораторных просмотров, когда шёл палиндромный монтаж, до финального микса, где акузматический звук соседствует с влажным шорохом трамвайных стрелок. Лента держится на правиле единства суток, однако каждый акт окрашен особым музыкальным регистром: утро звучит гобоем, полдень — биткраш-металлом, сумерки растворяются в пустотной партитуре prepared-пианино.
Сценарная партитура
В центре истории — композитор Артём, утративший слух после клубного пожара, и курьер Лика, собирающая деньги на обучение в Академии искусств Флоренции. Они встречаются на пешеходном переходе под стук счётчика такси: Артём нечаянно роняет старую катушку с единственной уцелевшей записью своей юности, Лика поднимает плёнку, не подозревая о ценности. Катушка становится макгаффином, катализирующим цепочку эпизодов: поиск пункта реставрации плёнки ведёт героев по разношёрстным кварталам, где река захлёстывает набережные, а заброшенный телецентр хранит выставку аналоговых проекторов.
Фонограмма и тишина
К середине хронометража плёнка, отреставрированная звукорежиссёром-паломником, «поёт» архаичный хорал. Артём ощущает вибрацию грудной клеткой — феномен больверк-прослушивания, когда низкие частоты воспринимаются телесно. Лика, чьи наушники привыкли к трепу плейлиста, слышит архитектонику произведения и внезапно решает отказаться от зарубежного гранта: город и катушка дарят ей материал для собственной оперы о северном свете над Петроградкой.
Синкопы третьего акта
На площади Репина происходит кульминационная остановка времени: камера переходит в съёмкаху one-shot, двое героев скользят сквозь толпу, а фоновые статисты шаг за шагом замирают, как древняя хора. Применён редкий приём «тремоло спейсинга» — замедление движения при сохранении реальной звуковой скорости. Через эту синестезию автор подчёркивает расслоение субъективного и объективного времени.
В финале, уже на рассвете, катушка звучит на импровизированном концерте во дворе-колодце. Артём, стоя внутри роторной акустической инсталляции, различает первые за годы обертоны и, не веря себе, улыбается. Лика дирижирует уличным ансамблем из соседей: сварщик-баритон, школьница с фаготом, турист, ударяющий по крышкам кастрюль, — квартет, способный снести пыль с любой жанровой бирки. Катушка останавливается, наступает пауза длиной ровно четыре такта. Тишина имеет вес свинцовой комы, но дыхание публики тянет её, будто ремень граммофона, — и город пускает первый трамвай.
Завершающий кадр обрывается на белом клипе: свет экрана приравнивается к восходу, зритель выходит из зала синестетом, ибо звучание улицы уже никогда не воспринимается фоном. Фильм не даёт прямых ответов, зато оставляет чувство послевкусие, напоминающее пульсацию маракаса, забытого в кармане пальто.