Я нахожусь в монтажной, где пахнет озоном от прожекторов и свежей меди от кабелей. Лента в черновом виде уже облетела кинофестивали класса B, оставив после себя шлейф дискуссий о границах триллера. На экране — «Абсолютный хищник», режиссёр Рената Миронова, известная склонностью к «кадрам-гаргонам» — планам, где человеческое лицо вдруг кажется чужеродной маской.
Драматическая структура
Сценарий строится по принципу палимпсеста — каждый новый слой повествования просвечивает предыдущий, как калька с подсветкой. Основа: история судебного антрополога Виты Ломовой, изучающей городскую легенду об экспериментальном препарате «Эритан», подавляющем эмпатию. Зрителя ведут через катабазис (погружение героя в подземный мир) мегаполиса, где каннибализм превращён в социальный ритуал. Хронология фрагментирована: монтажёр Данте Лаути использует метод «ритмоскопии» — привязку склеек к джазовой синкопе, отчего у зрителя возникает «биение тревоги» в такт сердцу.
Персонажи не произносят фамилий друг друга, вместо привычных идентификаторов — звуковые сигнатуры. Герой с кодовым именем «Медный Шорох» появляется вместе с резонансом гонга D2, записанным в храмах Рангпура. Такой приём создаёт аудиальную типологию, демонстрируя, как звук может заменить визуальный атрибут.
Визуальная партитура
Оператор Инга Шагалова снимает на экспериментальный ван-хуйловский негатив (химический состав с повышенным серебром, дающим «эффект георгафии» — случайные прожилки света, напоминающие микротрещины на парчовом свитке). Камера плавает, будто амфиптер — двукрылая змея из средневековых бестиариев: непредсказуемые виражи, заломы горизонта, быстрая потеря фокуса. В комбинации с зелёным контрастным фильтром каждый ближний план обретает ауру рентгеновского снимка, а кровь выглядит фуксией, что лишает её физиологической банальности.
На уровне сценографии — минималистичный «холодный театр». Интерьеры построены из алюминиевых сот, подсвеченных люминесцентной охрой. Цветохолод заперт в 4500 K, что даёт специфическое восприятие кожи — актёры напоминают статуи из сплава цинка и меди.
Музыкальный контрапункт
Партитуру пишет Виктор Аргадашев, апологет «кибер-гогона» — жанра, соединяющего биоинструментал (скрипки из берёзы с нанопьезо-накладками) и цифровой лемур (реактивная автоматическая импровизация). Он использует перекрестную полиритмию: темп написанных партий соотнесён с индексом Херста — коэффициентом хаотичности биржи. Разгон котировок — ускорение звука, спад — акустическая пауза. Такой подход делает саундтрек маркером социальной тревоги: зритель слышит экономическое дыхание мегаполиса даже в глухой тишине.
Певческий соло-трек исполняет контратенор Рауф Меззи. Его голос записан через «узаноид» — микрофон с жидкометаллической диафрагмой, частоты ниже 80 Гц создают стоячие волны, вызывающие у аудитории соматическую дрожь (феномен под названием «аудиовискерация»).
Культурный контекст
Фильм вступает в диалог с «Синекдохой, Нью-Йорк» Кауфмана и «Титicut Follies» Уайзмана, однако подвергает эту линию «крессидизации» — переосмыслению через аберрантные зрительные поля, характерные для виртуальных шлемов. Миронова поднимает вопрос дистанции насилия: на экране нет непрерывных сцен пожирания, зато слышен хруст подкожного льда, когда Вита изучает архивы. Звуковое вытеснение зрелища даёт эффект «отсроченной жестокости» — психика дорисовывает ужас самостоятельно.
Колоритный финал: лаборатория пульсирует красной перфосветкой, «Эритан» распыляется через систему кондиционирования филармонии, а публика продолжает аплодировать квартету, даже когда пальцы скрипача уже обнажили кость. Режиссёр выводит картину на уровень антиапологии гедонизма: эстетизированное насилие разрывает границы развлечения, вторгаясь в повседневность, где любое удовольствие таит долю смертоносного хайаста (древнеармянское слово — «жертвенный огонь»).
Потенциальное влияние
«Абсолютный хищник» рисует модель урбанистического общества, в котором эмпатию рассматривают как дефицитный ресурс. Фильм прорезает зрительскую ретину подобно скальпелю хирурга-футуриста и напоминает: если культура перестанет ухаживать за своей нервной тканью, стадионы вновь станут аренами. Миронова не допускает моралистики, но каждый кадр прошивается эхом классической мысли Одо Маршалла: «Зверь внутри не спит — он просто слушает музыку». Лишь тишина способна доказать, что кровь ещё тепла. После финальных титров она так и не наступает.
