Я пересматриваю «La dolce vita» в кинозале Чинечитта, где каждый гулкий шаг Марчелло Мастроянни звучит, словно припев подземной литавры. Лента 1960 года по-прежнему дышит свободой, римская ночь растворяет границы между хроникой и притчей.
Фрагментарная структура заменяет традиционный драматический каркас: семь эпизодов и пролог корреспондируют с числом кругов Данте, придавая журналисту Марчелло контуры путника по лимбу светской столицы. Феллини собирает под объективом религиозный кортеж, папарацци, аристократов, туристов, чтобы вывести портрет желаний послевоенного Запада.
Кинематографический палимпсест
Каждый кадр работает как слой живописи темперы, протираемый до нижнего рисунка: классический chiaroscuro режиссёр совмещает с электронным свечением реклам. Объектив Оттело Мартелли фиксирует город без упаковки открытки, вместо глянца — зерно, вместо проспекта — переулок, где фонарь лоснится сукровицей неона. Перспектива меняется без предупреждения, генерируя кинетический гипноз, сродни технике параллакс-скроллинга в цифровой эстетике поздних десятилетий.
Феллини внедряет редкую фигуру — коммерсио, синестетический переход от рекламного кадра к репортажному. Способ приравнивает новостную хронику к актёрской игре, размывая прописные жанровые маркеры. Подобный метод находился на стыке с понятием «антитетический монтаж», сформулированным ещё Пудовкиным, однако режиссёр довёл приём до гипертрофии.
Музыкальные стыки
Композитор Нино Рота сочинил партитуру, где свинг соседствует с хабанерой, а пасодобль переходит в биг-бэнд бигуин. Я ощущаю в каждом такте римский самум — горячий ветер, несущий пыль имперских акведуков. Рота использует редингот, то есть приём, когда оркестр внезапно обрывается, оставляя зрителя на паузе, пропитанной городским эхолюксом. Пауза играет роль палимпсеста, через который слышится пьяццолла, церковный хорал, приглушённый рокот морского прилива.
Пласт записи создан в моно, однако микро-динамика заставляет контрапункт вибрировать, словно струны виолы да гамба. Компрессия внешне ограничивает размах, но именно сдержанность порождает эффект сонара: низкие частоты отражаются от соборов, верхние пронзают лунный купол. На выходе рождается акустический мираж, где свет и звук переплетаются в диафонтический узор.
Наследие и миф
Термин «священное светское чудо», введённый мною для описания картины, подчёркивает симбиоз секулярной оргиастики и католической иконографии. Финальный марш к морю превращается в анти-крещение: вода присутствует символом очищения, однако избавление не наступает, герой застывает между приливом и зеркалом зари.
Сцену с рыбой-монстром нередко связывают с мифом о Левиафане. В моём прочтении организм выступает метафорой потребления образов. Аппарат вспышек на пляже сверкает, словно колесница, пожирающая собственные фотографии. Журналист перестаёт отличать репортаж от реквиема, публика растворяется в кавалькаде бликов.
За шестьдесят третье лет римская сага влила в кинематограф лексику, которую часто называют феллиниевской: распахнутые жесты, Улыбка сфинкса, шествие гигантских статуй. Синтетическое единство жеста и гротеска позднее восприняли Пазолини, Гиллиам, Соррентино.
При работе над новой диссертациейртацией по культурной антропологии города я вновь опираюсь на кадры «La dolce vita»: лента величиняет слабости, не морализируя, напоминает, что мифологии возникают там, где журналист превращается в поэта. Кино оставляет меня на границе двух ритмов — клубного ударника и хора ангелоподобных пустынь — и приглашает слушать тишину между ними.
