Я начал просмотр, ожидая очередную диадему наивной сказки, однако на экране возникла саморефлексивная комедия положений, пересыпанная аллюзиями на иберийский неореализм. Режиссёр Алма Вигор выбрала лёгкую акварельную палитру, где розовый, словно марципан, соседствует с холодным кобальтом монарших залов.
Герои и актёрство
Центром повествования выступает Лусия Гомес, студентка моды, встречающая принца Рауля во время карнавала в Кадисе. Я наблюдал за их мимикой и вспоминал термин «герменевтическая улыбка» — еле заметное дрожание верхней губы, сигнализирующее недосказанность. Актриса Карла Суэрта удерживает внимание в крупном плане, когда реплика опаздывает на долю акта, рождая силлабо-тоническую паузу. Рауль, исполненный Марком Терреро, звучит скорее теноровым тембром нежели словами, его фразы распределены по партитуре речи, словно рефрены рома́нсы.
Музыка и звук
За саундтрек мыслит композитор Рамиро Диего. Диетический шум старого трамвая, входящий в кадр при первом поцелуе, резонирует со струнным цимбалы, записанным через педаль lo-fi. Нарративный ритм строится на гемиоле: триплеты романса наслаиваются на квадрат маршевого пульса, напоминающий испанский nadre эпохи Тьеполо. Во время сцены балконного спора слышна скрытая пастораль — фагот в низком регистре, удерживающий подлинную печаль, словно картина Гойи за расписным фасадом дворца. Композитор вплетает слово «perdida» в вокализ бек-вокала, формируя акустический анаглиф: одно ухо ловит контрапунктальную тему, другое — дыхание героини.
Политика сказки
Сюжет принимает жанровый поворот после сорок восьмой минуты, когдада монархия превращается в симулякр медийной витрины, а любовь ведёт переговоры с протоколом. Я ощутил появление хорэписа — культурный ландшафт становится персонажем: королевская анфилада зеркал отражает мобильные экраны туристов, складывая их лица в бесконечный фрактал. Сценарий вводит мотив репатриации семейных драгоценностей, проводник для тезиса о возвращении субъектности презренному plebs. Режиссёр избегает дидактики, предпочитая сатирическую катахрезу: принц дарит избраннице пластмассовую корону из сувенирного киоска, подрывая гранд-нарратив голубой крови.
Камера Луиса Андреса движется нервным штрихом: прерывистый долли-зум прорезает самодовлеющие планы, а гранулярное зерно плёнки подчёркивает несоответствие статуса и чувства. Детище VFX-отдела — цифровой фейерверк над Севильским собором — осознанно лишён реалистической баллистики, напоминая живопись Максима Воробьёва с её неземными огнями.
Финальная сцена, снятая в контражуре заката, переживает тот самый liminal moment, описанный Виктором Тёрнером: социальные роли растворяются, возникший симфонический tutti оборачивается тишиной. Заглавное слово «пердида» звучит лишь шёпотом, однако смысл уже высечен в визуальной каденции — присутствует отсутствие. Каждая предыдущая шутка преломляется, словно удар маллетов по стеклянной вибрафонной пластине, оставляя долгий призрачный сустейн.
Я вышел из зала с ощущением аналитической радости: кинематограф вновь танцует на границе флирта и политического манифеста. Синергия жанров дарит крылья зрителю и не отрубает голову аналитику.
