Я видел тестовый показ «Гели» в ретрофутуристическом зале киностудии «Ленфильм» и вышел с ощущением, будто побывал в мифологическом институте памяти, где архаика и киберпанк танцуют танго на обломках былых утопий. Лента длится 106 минут, но хронотоп спрессован до степени алмаза: каждый кадр отзванивает, как камертон эпохи пост-правды.
Сюжетный нерв
Главная героиня, хрупкая реставратора неоновых вывесок Елена по прозвищу Геля, оказывается втянутой в расследование гибели легендарного художника световых инсталляций. Драматургия строится на принципе «каприччо» — барочной причудливости, при которой реальное пространство преломляется сквозь субъективную оптику героини. Сценаристы склоняют зрителя к феноменологическому восприятию: вместо прямолинейной экспозиции – каскад флэш-форвардов и псевдодокументальных вставок, снятых на 16-миллиметровую плёнку.
Музыкальный вектор
Композитор Константин Харский выстраивает партитуру на базе диафонии (двухголосие, обостряющее интерваловые трения). Электроакустические слои подмешиваются к певучим речитативам рояля с расстроенной педалью — решение рождает эффект «музыкальной веретёнки», когда тембр вращается вокруг оси, но тональность остаётся плавающей. Саундтрек выделяет момент, где героиня проходит по полупустому ангару: дублированный бас-гексахорд разрывает тишину, напоминая о том, что любой свет несёт в себе тень.
Визуальный строй
Оператор Роман Букреев применяет раритетные анаморфотные объективы Lomo, добиваясь овальных боке и лёгкого виньетирования. Панорамные пролёты совмещены с ручной камерой «катоптрон» (зеркальный корпус, дающий оотраженное изображение), отчего город-декорация превращается в движущийся калейдоскоп. Плотная цветокоррекция смещена к бирюзовым полутонам, такой оттенок психологи называют ахроматопсией ностальгии. В концовке режиссёр помещает героиню в монументальный световой коридор из 64 ламп накаливания разного спектра, создающий муаровую интерференцию – зритель ощущает физическое напряжение в сетчатке.
Социальный контекст
Тема утраченной солидарности разворачивается через детали: корявые граффити на стенах бывшего завода, аудиофрагменты перестроечных радиопередач, маргинальный жаргон граффити-аколитов (последователей, поддерживающих нарратив художника). Автор не употребляет прямых лозунгов, оставляя поле для внутреннего полилога. Геля, восстанавливая неон, восстанавливает собственную идентичность — реминисценция к «Сталкеру» Тарковского читается, но не доминирует.
Финал
Заключительная сцена — звуковой коллапс: полный диссонанс оркестра, резкий блиц световых пусков, обрыв плёнки. Прокатная копия намеренно содержит выжженный кадр — метафора энтропии культуры. Зал замирает, и в тот миг понимаешь: «Геля» использует кино как палимпсест, где каждый слой просвечивает сквозь следующий, сохраняя травматическую память зрителя. Фильм готов вступить в диалог с любым, кто не боится зрелища, существующего между призрачным будущим и непрощённым прошлым. Дворжецкий выпустил ленту-сфинкс: она смотрит в нас, пока мы пытаемся разгадать её взгляды.
