Ремейк «Плетёного человека» 2006 года поражает сочетанием американской жанровой формулы с британским фолк-хоррором. Как культуролог и киновед, рассматриваю картину через призму мифопоэтики и социомузыкального контекста.
Поворот ремейка
Режиссёр Нил Лабут замещает кельтскую мистику атлантическим мифом об утраченной матриархальной общине. Шетландский архипелаг сменяется Сомерсайлом у побережья Вашингтона, а полицейский сержант Хау становится калифорнийским патрульным Эдвардом Мэлусом. Смена локации и конфессии подчёркивает трансокеанскую тревогу середины нулевых: индивидуалист прерывает духовный кровообмен изолированного социума, но сам оказывается поглощён им.
Визуальный ряд опирается на контраст жёлтых зерновых полей и стального тумана пролива Жуан-де-Фука, подчеркивая конфликт циклической природы и рационалистической урбанистики. В ритуальной архитектонике заметен аксис (древнеримский налог на жертвенных животных, перенесённый в религиозно-экономический дискурс фильма), подчёркивающий рыночную логику жертвоприношения.
Саундтреки тишина
Марко Бельтрами разводит органичные фрагменты аппалачского списано с синтетическими фактурами, квартирные вибрафоны соседствуют с сторожевым басом, создавая акустический диптих веры и паранойи. Музыка обрывается на кульминациях, оставляя зрителя внутри семи секунд сиротой тишины — столь длинная пауза вызывает ухо-глюк, близкий к эффекту Барбера «Adagio for Strings», хотя тембриально решение абсолютно иное.
Оператор Пол Саранчи улыбкой объектива суммирует детали: пчелиные соты на лице Эллен Бёрстин, узелки макраме на двери школы, тремор руки Кейджа при бессоннице. Такой микро ракурс рождает чувство кавернозной (пещерной) интимности, куда втягивается аудитория.
Иконография лозы
Финальный голос, сплетённый из ивовых прутьев, отсылает к образу Андрея Рублёва, но исполняет роль квазикатедры: деревянная кафедра для публичной молитвы заменена костяком, где молитва превращается в горение тела. Иконостас заменяется вертикальной клеткой, а огонь заменяет орган.
Фильм вышел в год пост-9/11 нервозности. Кричалка «Not the bees!» уже давно живёт собственной жизнью, участвует в репетитивном кибер-фольклоре GIF-петлями и ремиксами. Подобный статус демонстрирует, насколько невербальный гротеск проницаем в эпоху миметических реплик, даже провальные рейтинги не остановили вторую жизнь ленты.
Ремейк не пытается соперничать с барочной поэзией оригинала, он пересобирает каркас мифа, вставляя в него американскую тревогу об утрате личности. На стыке жанров рождается нетрадиционный ужастик, а культурологическая калька-зеркало, где ужасающая пустота общения считывается громче любого крика.
В личном реестре фильмов о коллективных ритуалах данная работа занимает место между «Мидсоммар» Астера и «Ключом от всех дверей» Шейнберга — за безошибочную демонстрацию того, как миф видоизменяет повседневность и перезаписывает музыку тишины.
