Продакшн-история картины напоминает лабораторный дневник. Дина Любарская, известная клипмейкерскими экспериментами, получила грант Союза акушерских ассоциаций на фильм-комедию о споре семейных пар: кто выносит новорождённого «правильнее» — традиционалист или техно-minimalist? Ироничный логлайн притягивал студийных инвесторов, требовавших лоск мейнстрима, — автор отстояла независимый монтаж и сохранила фирменный смех сквозь боль.
Сюжет и контекст
Действие начинается с синхронного УЗИ в трёх кабинетах. Камера чередует крупняки, создавая анаграмматический монтаж — кадры словно «переставляют буквы» репродуктивного алфавита: сердцебиение, пелёнка, шнурок на кроссовке, детский стетоскоп. Трикстер-акушер Сергей Орленко (Алексей Чадов) объявляет «общегородской марафон родов». Трое героинь подписываются, фиксируя ставки в криптовалюте «КирюшКоин». Далее следует аттракцион ситуаций: партнёрские роды в гироскутере, гипноз в зоомузее, родзал-лофт на колёсах. Лабораторность концепции дополняет мифологема «город-инкубатор», где младенец превращается в матрицу будущей демографии.
Экранный звук
Саундтрек курировал Антон Клабуков, ученик Карла Дженкинса. Он смешал чянь, таблу и вокодер, добравшись до редкой хроматической перкуссии lithophone — ударные из известняка дают хрипловатый звон, будто камни спорят с металлом. Главная музыкальная линия движется в регистре до-соль, но финал поднимает тесситуру к фа-диез: при климаксе схваток слышна палиндромная реприза (мелодия одинаково читается вперёд и назад). Такой аудиокамертон подчёркивает цикличность темы «мы рожаем себя».
Место в палитре
Комедийный жанр давно рифмуется с репродуктивной тематикой, вспомнить хотя бы «Девять месяцев». Любарская, отталкиваясь от архетипа screwball, внедряет анфиладную драматургию: сцены выстраиваются коридорно, причём сквозное действие проходит по линии анестезиолога, который в кадре почти не говорит. Немота второстепенного героя превращается в антитезу болтливому социуму, обнажая суть процесса — телесное свершение.
В работе операторов Дмитрия Пастернака и Ли Чжэнхао ощутима техника «дыхание диафрагмы»: мотоподвес реагирует не на шаг, а на вдох. Такое решение придаёт кадру полиневрическую вибрацию, навевая ощущение хорового организма. Почти каждый дубль завершается микро-шипением объектива — этот акустический артефакт оставлен сознательно, чтобы напомнить зрителю: камера тоже рожает изображение.
Персонажи выписаны нюансированной. Гик-пара Ася и Ратмир спорят об алгоритмах воспитания, но финальная сцена на зебре, когда дорожный светофор отключается, удерживает их мучительную близость. Семейный дуэт блогеров Лесе и Игната существует в тикток-темпе 15 секунд, пока монтаж не ломает экран, заставляя героев «пасть в длительность». Фигура доулы Наоми из Кигали вводит постколониальный ракурс: она практикует технику «кенийский сакрал» — ритмическое надавливание на крестец, соединённое с пением во фригийском ладоукладке.
Визуальные цитаты рождают культурные зеркала — röntgen-слой (рентгенографический атлас) накладывается на комедийную злободневность. Когда сцена схваток совмещается с видеорядом ночного мегаполиса, невольно вспоминается футуристическая карта идей Маринетти, где мотор — аналог сердца. Любарская делает шаг дальше: пульсация города синхронизируется с топографом, и экран ощущается одним большим животом.
Оценка исполнителей. Чадов, привыкший к героическому амплуа, подчёркивает хирургическую точность своих реплик, отказываясь от привычного «альфа-пафоса». Софья Бирюкова в роли Аси работает с диапазоном из «разговорной бельканты» — редкое умение растягивать реплику до такта waltz-largo. Молодая актриса Злата Субботина создаёт фигуру Лесе через «трансфо». Этот термин заимствован из перформативной теории: артист меняет тембр голоса при каждом упоминании слова «ребёнок», ловко цитируя меметику стриминга.
Лакмусовым тестом комедийного темпа служит сцена роддома-футбола: схватка, пенальти, финальный вопль акушерка и детский крик сливаются в многоголосный станморф (перекличка звуков, где каждый последующий вытекает из хвоста предыдущего). Монтажёр Маргарита Сечина рисует график на окситоциновом ритме: убыстрение достигается не количеством склеек, а финальными паузами. Пружинный юмор балансирует на грани клоунады, однако субтест пробуждает острую тему телесного труда, часто вытесненную за шторы стерильности.
Комедия завершается словом «мы» на затемнённом экране. Отсутствие восклицательного знака рушит привычные ожидания финального салюта. Зрительный зал погружается в акустическую послесхватку — 40 секунд тихих вдохов. Такой эпилог переосмысляет радость как коллективный ресайкл: каждая улыбка отзывается утробным холодком ответственности.
«Мы рожаем!» дарит непредсказуемый сплав бытовой анекдоты и концептуального искусства. Любарская внедряет в жанр родильной комедии термины из плексигласовой футурологии, заставляя публику слышать градирни демографии и смотреть в термальную карту нутра мегаполиса. После титров в голове продолжает звучать литофон — упрямый голос минерала, напоминающий: новый человек приходил прежде камня и сохранит эхо будущего.