Фильм «Проклятые воды» вышел на экраны в 2024 году, когда мировой кинопрокат переживал всплеск интереса к экологической тревоге. Как куратор по киномузыке нескольких фестивалей, я погрузился в ленту, стремясь проследить, насколько авторы соединяют жанровую напряжённость с мифопоэтикой морских преданий.
Постановкой руководил норвежский режиссёр Харальд Вольт, для которого работой над проектом стала личная исповедь: его родная фьордовая деревня утонула под техногенным разливом. Камера оператора Лео Гундаля движется словно датчик приливов, фиксируя колебания света на границе воды и воздуха. Плавные, липкие проходы steadicam-а неожиданно сменяются судорожными прыжками ручного объектива, приём ассоциационными эффектами напоминает рапсодический монтаж Годара, хотя общий ритм ближе к «Под водой» Клэр Денис.
Главную партию исполнила Сельма Хауге, хореограф по образованию. Благодаря тектонической пластике её героиня Лив ощущается не персонажем, а движением тектонической плиты: она дрожит, скользит, уходит под толщу. Второй ключевой образ — океанограф Габриэль МакСканлен, ближе к финалу превращённый гримёрами в жертвенный тотем, покрытый солью и иллюминесцентными водорослями.
Образ моря
Море в картине функционирует как архетипическая мембрана, отделяющая прошлое от будущего. Лонгшоты фьордов сняты объективом с фокусным расстоянием 600 мм, из-за чего скалы выглядят плоской декорацией теневого театра. Контраст достигается фильтром типа fog-mist, придающим бликам жемчужную зернистость. Стилистика вдохновлена японским укиё-э, где линии волн напоминают когти мифического кото-амэ. Такой визуальный пласт вынуждает зрителя ловить себя на ощущении погружения в ксенофантазию.
Музыкальная ткань
Саундтрек сочинил кубинский композитор Эстебан Луро, сторонник гипнотического минимализма. Он ввёл редкий термин «сирсоид» — кольцевой 360-градусный проход шумов вокруг зрительского поля: запись прибоя воспроизводится через восемь изолированных каналов, и каждый толчок волны раздаётся по спирали. Дигетический звук входит в резонанс с оркестровыми рассеянными гармониками, создавая эффект «дисфории глубины», когда низкочастотный гул доводит диафрагму до отметки 20 Гц и физически трясёт кресло. В кульминации Луро добавляет кларнет с микрохроматическими интервалами, отсылая к позднему Сциаветти, подобная глоссолалия вносит чувство языкового распада.
Этический подтекст
Сценарий не предлагает готовой морали. Авторы фокусируются на метонимии загрязнённого океана: каждый обломок пластика мелькает как призрачная фреска гибели. Лента отказывается от манифеста, предлагая созерцание тревожного равновесия. Особый резонанс возник вокруг сцены, где стая кашалотов обходит исследовательское судно без единого звука — эта немая вереница работает сильнее любого слогана. В подобных кадрах рождается трагический хор без слов, напоминающий античную стасимонную структуру.
Лента завершает путь героя кадром, где ледяной шторм скрывает горизонт, а саундтрек переходит в тишину, сопоставимую с «4′33″» Кэйджа. Последняя вспышка прожектора падает на лицо Лив, блёклый луч разоблачает солёные трещины на коже, превращая портрет в геологический разрез. После такой финальной реплики зал ещё долго гудит — редкое чувство коллективного субсонарного эха.
