Приготовившись к премьерному сеансу «Момо (2025)», я вспомнил две строки Гельдерлина: «Время дарит смелым огонь». Режиссёр Тарас Клемм, дебютировавший в полном метре, берёт саму ткань романа Михаэля Энде и пропускает её через стробоскоп мегаполиса. Картина вырастает из контраста: античная медленность героини и рикошетный темп хрономаньяков «Серых господ».
Визуальная партитура
Оператор Луиза Экер сочинила кадр как палимпсест. На переднем плане ‒ коренастые руины амфитеатра, в глубине свербит хайтековый горизонт, выложенный из стеклянных сополимеров. Каждый статичный план скрывает псевдорибиционные движения массы: толпа фиксируется на долю секунды, затем резко ускоряется, создавая ощущение «темпоральной глоссолалии» — бессмысленного, но завораживающего шепота времени. Такой приём подрывает зрительскую устойчивость, напоминая приём «квантового монтажа» Дзиги Вертова, где ритм диктует не сюжет, а сам ход мысли.
Звуковая ткань
Композитор Аян Фукар сплёл партитуру из морских свистов зефира, электроакустических клаксонов и редкой для мейнстрима «галипедии» — приёма, где тон задаётся биением сердца актёра, снятым пьезодатчиком. Лейтмотив Момо построен на интервале тритона: диаволу ин музыкой, будто резец, высекает одиночество героини. Напротив, тема «Серых господ» — холодная политональная облака, смонтированная из реверсированных детских колыбельных. Такое графичное столкновение тем вызывает «эхоистику» — акустический эффект, при котором ухо не успевает различить исходный сигнал от отражённого, отчего рождается тревожное мнимозвучание.
Контексты восприятия
По драматургии лента — палинодия к классическому антиутопическому кинематографу. Клемм меняет вектор: вместо безысходности он доводит зрителя до предела катабазиса, а затем неожиданно совершает анабазис — восходящую дугу, где время возвращается к естественному ритму дыхания. Лица актёров не гримируются под «серый» архетип, кожа остаётся живой, пористой, благодаря чему даже антагонисты получают органичность. Этнический конфликт сдвигается из сферы морализаторства в сферу хакасии, то есть внутренней слышимости: Момо слушает мир, мир отвечает эхом.
Отдельного внимания заслуживает феноменологическая работа с жестом. Постановщик пластики Мириам Чакс уточняла: «Нам важна микрокинетика запястья». В результате каждое поднятие руки воплощает импульс: замереть, задержать, отпустить. Похожий приём использовали режиссёры «схоластического театра» XIV века, ищущие абсолютное соответствие внутреннего импульса и внешнего действия.
Фильм завершает немая сцена: чердачное окно, ветер, легчайший тремор занавески. Я услышал в этих шелестах скрытую эпифонему — финальное поэтическое послесловие, обрывающееся, будто дыхание в конце строки. Зал не аплодировал — звук стал бы профанировать паузу. Я вышел на улицу, где рекламные экраны продолжают отбивать секунды, и понял: Клемм подсветил самый хрупкий ресурс культуры — не деньги и не память, а внимание.
