Филиппинский кинематограф редко встречает столь точную адаптацию литературного источника. Роман Ф. Батака́на «Smaller and Smaller Circles» получил экранизацию от Райи Мартина, сохранив нерв первоисточника — интеллектуальное расследование, лишённое привычных для жанра мощных всплесков крови. Работа разворачивается в 1997 году, когда манильская свалка Payatas превращалась в символ социальной энтропии. Два священника-патологоанатома, отец Саэнс и отец Лусеро, вскрывают трупы мальчиков, расправляясь с пороком настолько же хирургически, насколько пастырски.
Киноведение под микроскопом
Мартин выстраивает кадр c помощью телеобъектива, обрывая глубину резкости и создавая диафанию — визуальную полупрозрачность, в которой пространство и персонажи растворяются друг в друге. Кольцо в дождевой луже, круглые линзы микроскопа, круглые кадры безопасности — образ кругов бьёт по подсознанию зрителя с регулярностью метронома. Режиссёр задаёт хиазм (зеркальный монтажный приём): убийца наблюдает жертву – камера наблюдает убийцу – зритель наблюдает камеру.
Сюжет движется без привычных ускорителей драматургии. Вместо экшн-кульминаций пролистываются процедуры: вскрытия, исповеди, архивная работа. Этот минимализм вызывает эффект «медленного огня», после двадцатой минуты внутренний ритм зрителя синхронизируется с дыханием фильма, как свободная мера в древнем григорианском хорале.
Аккорды безмолвных пространств
Композитор Бриян Куюган наполняет полотно акусматическим звуком: далёкий лай собак, гул генераторов, иногда — стеклянный тембр кулинтанга, перекликающийся с латинской мессой. Разрывы тишиныы устроены по принципу тайм-кодовой синкопы: каждые 11 минут 43 секунды — число Фибоначчи в секундах — в микс вводится низкочастотный саб-тон, едва заметный. Такой приём вызывает соматическое беспокойство, зритель не сразу понимает, откуда берётся дрожь в диафрагме. Мартин объяснял на токийском Q&A, что стремился к «resonare fibris» — заставить вибрировать самые тонкие внутренние волокна.
Декорации пользуются принципом анти-блюма (скрытая грязь вместо декоративного «грязного» света). Манильские трущобы сняты без цветокора, только диффузный полдень и влажный сумрак католических коридоров. Такой контраст демонстрирует портальную структуру города: святыня и гниль, латинский хорал и похоронный гудок трицикла.
Нони Буэнка́мино исполняет отца Саэнса, показывая спектр от тихой ревности к миру до подъёма ярости, сравнимой со «старшим братом» Падре Амаро. Его партнёр Сид Луси́еро демонстрирует синекдохическую игру: малейшее движение бровей заменяет страницу диалога.
«Круги меньше и меньше» вклиниваются в панораму южно-азиатского неоноира, оказываясь ближе к «Memories of Murder», чем к голливудским процедуралам. Фильм звучит как канцона в минорной ладовой системе: каждая нота коротка, но после отпечаток держится долгими секундами. Завершение — кадр пустой вскрытой ямы на городском кладбище — отсылает к катахрезе: орудие убийства — социальное безразличие.
Картина подтверждает: в мире высокоскоростного монтажа всё ещё существуют произведения, где тишина резче крика, а тусклый флуоресцентный ореол вскрытой лаборатории больнее погони по шоссе. И пока город гудит под вездесущей каррион-флейтой мотоциклов, два священника продолжают очерчивать невидимый круг — всё меньше, всё точнее, пока его не поглотит темнота эндофазы.
