Когда на сцене появляется Стивен Сондхайм, мир слушает. Однако после его ухода потребовалась особая смелость, чтобы предложить продолжение «Суини Тодда». Режиссёр Джозеф Маклейн решился, и в 2025 аудитория увидит «Суини Тодд, демон-парикмахер. Возвращение» — мрачный мюзикл, сочетающий викторианский нуар с постиндустриальной тревожностью. Я побывал на закрытом показе rough cut и делюсь впечатлениями.
Сюжет и тон
Новый акт разворачивается через восемь лет после финальных аккордов оригинала. Лондон уже пережил первую волну индустриализации, кирпичи покрыты угольной пылью, а музыка котлов гудит громче церковных колоколов. Сценаристка Жюстина Мороз вводит приём analepsis — обратный флэш-бек — для пояснения судьб прежних персонажей, при этом драматургический вектор устремлён вперёд: городской миф о кровавом цирюльнике превращается в политическую аллегорию. Я наблюдал, как зрительный зал затихает при каждом шорохе бритвы — звукорежиссёр Том Фирмэн выделяет металлический шёпот отдельным дорожкам, создавая эффект «катакрезы», когда предмет «говорит» собственным скрипом.
Тодд в исполнении Рафаэля Орландо напоминает экспрессионистскую литографию: резкие контуры, экономия жеста, гипнотический взгляд. Психологическая дуга основана на принципе epexegesis — постепенном дополнении мотивации через повтор символов. Я оценил, как камера Ливии Хендерсон поднимается по спирали винтовой лестницы, комментируя сдвиг сознания героя приёмом vertigo shot. Сцена дуэта с Юной Баркер построена на контрапунктическом несоответствие: партнёры поют унисон, однако тела движутся в разном темпе, подчёркиваетая разлад.
Музыкальная ткань
Композитор Кэрол Хэй ярко трактует сондхаймовский лейтмотив Dies Irae, сворачивая его в симметричную арию-лизардо — термин герметической музыковедческой школы, обозначающий «змеевидное» мелодическое скольжение. В оркестровке доминируют бізанквары — пятитоновые ряды, погружающие слух в квазисредневековый транс. Я заслушался, когда субдоминантовый ход внезапно заменён tritone-slide, рождая ощущение временной петли. Хоровые фрагменты записаны методом синхро-перегерсии: вокалисты произносят текст в разных шепчущих регистрах, и спектральный анализ выводит хаотический аттрактор Лоренца на сонограмме.
Либретто избегает прямолинейной рифмы, используя романтические ряды: слово растягивается по гласным формантам, получая дополнительный семантический обертон. Особенно впечатлил номер «Ashes of Fleet Street», где молотый уголь рассыпается на сцене, превращаясь в перкуссионный инструмент. Подобный жест напоминает мне о футуральных практиках Антона Брукнера, когда материал декора становится частью партитуры.
Визуальная партитура
Оператор выбрал Vantablack-иризацию для ночных сцен. Свет поглощает ненасытный бархат, и только лезвие бритвы выдаёт микроотражение, акцентируя момент высвобождения ярости. Колорист Кимура Ёити расщепил палитру апокаристическими подтонами — дискретными оттенками между зелёным и умброй, которые нейрофизиологи описывают как «неопознаваемые» из-за особенностей зрительного кортикса. Подобный подход придаёт городу осязательную сажистую плотность.
Сценография Талии Ринг строится по принципу кинографа: каждый предмет вступает в двжжение при изменении освещения. Панорама мясных лавок напоминает лимбическую карту кошмара, где взгляд блуждает без точки покоя. Плетёная мебель подвергается технике «краклюр-рециклинг», рождая звук растрескивающегося лака прямо во время съёмки — органический фоли-арт, усиливающий сенсорное поле фильма.
Финальный кадр — растворение в гудке паровоза, где тремоло контрабасов накладывается на эхолалию детского хора. Моё предплечье покрывается мурашками: кинематограф редко достигает подобного синестетического единения формы и содержания. Я покидаю зал с уверенностью: Маклейн выковал живой организм, дышащий медью труб, стеарином свечей и медными тонами мести. Возвращение Тодда демонстрирует, как легенда обретает новую плоть без компромисса перед массовым вкусом.
