На февральской кинорынке черновой показ «Клинера» вызвал почти биологическую реакцию зала: ни чихов, ни шорохов, будто аудитория перешла в режим анабиоза. Передо мной развернулась история санитарного дроида-одиночки, сотрудника службы «Град-Стерн». Он очищает мегаполис от цифрового мусора — сгустков неудавшихся симулякров, называемых «фантомным кешем». Скорость монтажа выделывает стробоскопический удар, прижав зрителя к спинке кресла, а я мысленно фиксировал каждый монтажный стык как разрыв нейроны.
Сюжет и контекст
Сценарий опирается на реальный термин «клингер» из ранней сетевой лексикографии — пользователь, привязанный к устаревшему протоколу. Авторы переводят понятие в физическую плоскость: герой буквально «отчищает» старые алгослои, чтобы мегасеть не коллапсировала. На фоне — мятеж ультрапопулистов, использующих утиль-коды для диверсий. Трагикомические нотки вкраплены персонажем мальчика-сироты, разговаривающего на арго «зипслэнг» (лексика из двубайтных обрывков, субтитры шевелятся тремором). Диалог строится через редукторы речи — программы, скрывающие эмоцию. От этого каждое признание звучит как хирургический надрез.
Звуковая палитра
Композитор Лея Цю создала партитуру по методу «фокодонтики» — извлечение семплов из фраз, удалённых фильтром цензуры. Микрообрывки гласных тянутся, образуя фон, похожий на дыхание великой трубы метро. Под конец вступает «синклитрон» — гибрид литавр и инфразвукового излучателя, его рёв ощущается в диафрагме. Я ощутил редкое состояние катабазиса: звук будто ведёт вниз, к сердцевине подземного айсберга. В титрах играет «Mente Captus» — трек на древнелатыни, пропетый вокодером с октавным спектральным расщеплением.
Визуальная ткань
Оператор Ян Вильхельм использует «порфиризацию» изображения — наложение дискретных гранатовых точек, вдохновлённое литографией конца XIX столетия. Город предстает гранулированным, словно кристалл гематита под микроскопом. Камера переходит в «кинестезический режим»: мёртвая точка фокуса постоянно дрейфует, вызывая лёгкую вертиго. Герой иногда растворяется в потоке пиксельной пыли, возникает эффект палимпсеста, когда тень прошлого кадра проступает поверх текущего. Я вспоминал барочную идею «memento coloris» — память цвета, что цепляется за сетчатку даже после закрытых век.
Фильм использует редкий приём «скольжение субтитра»: реплика персонажа вползает в кадр задолго до самого звукового слова, формируя синкопу между зрением и слухом. Такое решение стимулирует кортикальную задержку, заставляя мозг досочинять фразу, прежде чем она прозвучит. В результате нарратив течёт, будто под кожей отсчитывается второй таймер.
Финальный аккорд приносит контрапункт. Клинер отказывается от приказа стереть архивные голоса революции и вместо аннигиляции создаёт публичный интранет-склеп — мавзолей данных. Экран в этот момент расцветает эффектом «синестетической каустики»: пятна света напоминают блики на воде, накладываясь на город до полной нескрытой белизны. Я ощутил странную смесь катарсиса и легкого озноба, будто мегаполис выдохнул радиоактивный пар и тут же очистился.
«Клинер (2025)» звучит как предупреждение, но под кожей у фильма пульсирует нежность к хаосу. Он не проповедует противопостояние технологии и чувства, напротив, утверждает правомерность ошибки, сбоя, человеческой петли в алгоритме. Лента станет лакмусовой бумагой для новой киномодернизации, где обрывок данных равен обрывку памяти, а любая очистка — очередная ампутация.
