Фильм Максима Никулина «Все, что тебя касается» вышел под аккорд январской метели и мгновенно напомнил о силе камерного повествования. Я наблюдал премьеру в переполненном зале «Иллюзиона»: зрители вступали в диалог с экраном едва ли не шёпотом, будто пытаясь не спугнуть хрупкую мелодию сюжета.
Сюжетная завязка
В центре — музыкант-виолончелист Артём Вольский, приезжающий в родной провинциальный город, чтобы распродать родительскую квартиру. Дом скрипит древесным остовом и хранит фрагменты минувших лет: полумрак лестниц, запах варенья из старого буфета, затейливый рисунок на линолеуме. На чердаке герой находит кассеты с голосом матери — радио-журналистки, оставившей череду магнитных исповедей. Каждая запись словно анакроника — документ, способный переместить сознание. Вольский решает восстановить последние недостающие минуты магнитофонного дневника, собирая их как авгуры собирали предзнаменования — по осколкам эха.
Вторая сюжетная линия идёт синхронно: журналистка Лида Гребнева расследует таинственное исчезновение местного дирижёра, последнего педагога Вольского. Эти два маршрута переплетаются, образуя синкопированный рондо-формапласт, где кадры прошлого и настоящего чередуются по принципу анабасиса — постепенного восхождения к катарсису.
Музыкальная партитура
Композитор Кирилл Щетинин выстраивает саундтрек на контрапункте двух тесситур: низов виолончели и хрупких свистков воды в старых трубах. Партитура прописана методом алеаторики: отдельные партии исполнялись без дирижёра, их последующее сплетение в студии создало эффект palimpsestus sonicus — звукового палимпсеста. Отсюда ощущение, будто сама квартира играет на рёбрах батарей, а ступени подбрасывают такт. Невольно вспоминается термин «коракизм» — живопись тенью, переведённая композитором в звук.
Режиссёр экономно использует молчание. В момент, когда Артём впервые включает кассету, фон растворяется до суммарного уровня: хрип плёнки, едва различимый фишелет переплетаются с дыханием зала. При таком подходе пауза становится тем же важным актёром, что и главный герой.
Визуальный язык
Оператор Алина Кравцова применяет технику осциллографического кадра: резкое смещение фокуса под углом 15° к объекту, напоминая приём «Vertigo zoom», но без привычного головокружения. Картинка обволакивает зрителя, будто эпидермис сталкивается с холодным стеклом. В сценах чердака задействован флуоресцентный контровой свет, отбрасывающий на пыльный воздух тетракосиметрический спектр — редкое решение, придающее зерно белковому цвету глаза.
Актёрские работы держатся на принципе «сдержанный парехализ» — намеренное недоигрывание с резким всплеском эмоции через взгляд. Владимир Вдовиченков выводит Вольского не как маэстро, а как человека, утратившего способность слышать тишину: мотив «афонический страх» читается в каждом движении плеч. Анна Михалкова в роли Лиды действует по противоположному вектору — смычок-журналиста пронзает паутину провинциальных мифов, оставляя акустический след.
Заключительный трек — виолончельное адажио в до-миноре — сопровождает долгий статичный кадр заклеенного окна: снег сыплется полосами, словно старый целлулоид горит медленным магниевым огнём. Финальная реплика с кассеты, обращённая к солнцуыну, завершается обрывом ленты. Зал молчит ещё десять секунд — акустическая хвостовая доля, приравненная к послесловию.
Выходя на улицу, я ловил себя на ощущении, будто собственное прошлое заговорило сквозь ржавую магнитофонную головку. Фильм не раздаёт ответы, но удерживает в зените память, звук и телесную вибрацию пространства, где человек остро ощущает: всё, что касается другого, резонирует внутри него самого.
