В проекте Дейдры Холлоуэй жанровая матрица праздника 31 октября проходит перезагрузку. Авторы соткали слэшер из сдержанной готики, пустынного эмбиента и пантомимы боли. Я почувствовал, как экран пахнет горелой тыквой и мокрым латексом — запахами карнавала, который уже никогда не попросит прощения.
Фигура режиссёра
Холлоуэй, воспитанница чикагской театр-лаборатории Pathos, ведёт камеру, словно хрупкую куклу-автомат. Я наблюдаю длинные планы, лишённые суеты монтажа. Вместо привычного jump-cut — гипнагогическое дрейфование, напоминающее «Близость» Лава Диаса, но в кровавом сахарном сиропе. Колорит усыпляет, затем ударяет каденцией строба: зрительный нерв будто пережимает струна ятгана.
Звук как призрак
Саундтрек композитора Эллиса Кинкейда базируется на технике фрэмптоновского инверс-глитча: микросэмплы мотетов XVI века реверсируются до бесплотного сизза, через который прорывается бас-дрон из субконтрабаса. Я отличаю тембры, подобные вздохам через целлофановую диафрагму. Такой метод именуется ακουστόφωνον — греческая калька, обозначающая акустическое привидение.
Иконография тыквы
Оператор Виктор Тел приказал каждому источнику света проходить через янтарный фильтр 85А, достигая эффекта candle-shift: шкала цветовой температуры дрейфует, словно крысолов под луной, и кожа актёров начинает светиться финно-угорским обсидианом. Продакшен-дизайнер Милла Соулт ввёл термин «марципановый ужас» — интерьер липнет к взгляду, подобно пряному тесту, пока в центре комнаты стынет адамантовая маска Жнеца.
Сюжет живёт на границе оракульной поэзии и документального репортажа. Девочка-блоггер через веб-камеру пробуждает аграрный архетип Жнеца, похищая у праздничной фольклорики её утешительный смех. Аллюзия на эрготизм Салема оборачивается мессой, где каждый дубликат кадра — литургический витраж, а багровый пепел подменяет потухшие свечи.
Фильм вступает в диалог со школой мета хоррора последних лет, но избегает посторонние. Вместо самодовольных цитат — акушерство новых образов. Призовой фестивальный трафарет при этом отстранён: авторы не роют яму «ромком-трэша», а формируют своеобразие, сверяясь с трудом Кавелти «Морфология страха».
Я покидал зал с ощущением, будто детройт-техно встретился с древним балладником Робертом Бернсом на кладбищенской поляне. Время вцепилось в задние карманы джинсов, марая их сажей. Кинотекст гарантирует длинное послевкусие: городские фонари вдруг выглядят тыквенными черепами, а собственный пульс звучит, словно барабан из высушенной коровьей кожи.
