В киностудийном боксе пахло жигульским бензином и свежими полиуретановыми масками, когда я впервые листал раскадровку «Девки-бабы». Художник-постановщик говорил о «земляной памяти», режиссёр шёпотом проговаривал фразы мёртвых ведьм, а композитор искал в спектрографе волны, подходящие для сердцебиения в утробе. С самого старта проект демонстрировал алхимическое упрямство: каждую идею проверяли на органолептику — подносили к уху, нюхали, трогали, пока не рождался нужный тембр или фактура.
Синтез фольклора
Название сочетает оксюморон «девка-баба», знакомый из северных былин, и готический отзвук словосочетания «кукла-чародейка». Сюжет разрастается вокруг глиняной оболочки, куда отправляют чужие страхи, в результате народная кукла принимает сверхчеловеческий облик, напоминающий про топос liminalitas — состояние пограничья, изучаемое культурологами Роберта Томпсона. В сценарии тотемная линия глины связывается с понятием психотропизма — тягой материи к трансформации сознания. Поэтому каждая реплика персонажей записана в два регистра: голосовой и шумовой. В кадре слышен и шорох сарафана, и царапанье сырой земли — драматургия выстраивается на диалоге вещей.
Костюмер Анька Сосновская собирала ткань по гаражным распродажам у Омнибара: марлёвка с слюдой, домотканое полотно из облепиховой коры, козий сумак. При движении всё это образует тактильную клетку, где актёр начинает функционировать как объект «театра предметов». Метод схож с подходом Тадеуша Кантора, однако здесь тело актёра не скрывается, а, напротив, обнажает суставную механику, будто лабораторный плащ на кукольной арматуре.
Звук и тишина
Сам композитор Леон Латыпов описывает партитуру термином «колофонология» — наука о трении смычка о предметы, не предназначенные для музыки: льняная верёвка, кофейная кость, тёплый кукурузный початок. Звучание выходит за пределы привычного темперированного ряда, включаются сирингические интервалы (щелевое свистывание воздуха сквозь керамическое горло). На премиксе особое место отдано инфразвуку 17 Гц, вызывающему эффект «пискостенинград» — лёгкую дрожь стекла в мозговых извилинах. По окончании сеанса зритель едва различает городские шумы: кинотеатральный мир вторгается в теменную долю, устанавливая перцептивный рой.
Часть дорожки основана на хроматофонии — сочетании цвета и таза вибрафона. При переходе от багряного к серебристому кадру тембры медленно съезжают из фальцета в гонианде (проблемный регистр между голосовыми морщинками). В результате звуковой контур сливается с оптической пульсацией — вспоминается ранний Стэн Брэкидж, работавший с ручной окраской плёнки.
Виртуозы кадра
Оператор Павел Хвостов снимает через призрачный фильтр «пелена-7»: он создаёт ореол рассеяния и, одновременно, усиливает ультрамарин. Поэтому лица актёров напоминают не плоть, а лунную халву. Длинные трекинги идут без цифрового стабилизатора, дрожь камеры оставлена намеренно, чтобы подчеркнуть миоклонию образа — микросудороги вымышленного тела. Кульминационное колесо обозрения, покрытое инеем, подсвечено тремя лучами с разным индексом цветопередачи, благодаря чему металл будто испускает воющий плач.
Главную роль выполняет Лада Рябчикова, известная по пост-панк-опере «Небьющееся стекло». На площадке Лада практикует «фасцикулярную артикуляцию»: губы произносят реплику, но звуковой файл включается с задержкой на двенадцать кадров. Возникает эффект рассинхрона, внедряющийся в неврологию зрителя, мозг пытается состыковать каналы и замирает в коротком ступоре — тот самый энергетический зыб, к которому стремились авторы.
Художники-конструкторы выстроили интерьер из позвонков коров-гигантов: белёсая архитектура служит напоминанием о палео-прошлом. Каждый предмет обрабатывался альсехлоридом, чтобы придать меловой блеск, после чего свет отражается будто от выцветшей иконы. На уровне зрелищности работает приём «панпигмент»: камеры фиксируют скрытые ультрафиолетовые слои расцветки, открывающиеся лишь при определённой температуре зала.
В финальном кадре кукла отправляется в священный пожар, но пламя подменено хлорауриновым дымом. Цвет выстреливает кислотным бирюзовым с переходом в абсентное золото — контраст, описанный химиками как «луминисцентная метастаза». Зритель оказывается перед редкой флюоризацией мифа: огонь не уничтожает, а проводит апокрифическую хирургию персонажа.
Фильм уже запустил цепную реакцию: фольклорные театры планируют внедрять синестетические партитуры, техно-продюсеры заказывают банки звуков у Латыпова, а антропологи фиксируют иной уровень восприятия кукольных практик. Проект раздвигает границы жанра, предъявляя культуре новую матрицу — гибридную, живую, пористую, готовую впустить дыхание будущего.
