Я пришёл к «Нитям» через музыку, а не через афишу: партитура Александра Левина выгравировала на партитуре памяти едва слышимый водяной знак. Звуковая ткань привела к просмотру, а потом к многочасовому разбору кино каркаса. Лента Сергея Брусникина (дебют в полном метре) родилась на стыке камерных драм Рене Клера и московской школы документалистов — оттуда статика, избыточная внимательность к бытовой мелочи, почти этнографический скрупул.
Ринопластика и дизайн
Оператор Егор Осетров применил приём «палиндромия» — зеркальное строение ряда кадров, когда композиция сцены в середине фильма «ответствует» кадру-прологу. Подобная симметрия ощутимо сближает кино с музыкальной формой рондо. Продакшен-дизайн заполнен блеклыми фактурами: цемент, изношенный махровый плед, стеклоткань. Каждый материал буквально скрипит под объективом. Никаких сочных мазков — город напоминает выцветший картон, отчего красный плащ маленькой Полины просверливает сетчатку магмой. Эффект называется «эритроскопия» — целенаправленная цветовая дисгармония ради эмоционального подвывиха зрителя.
Музыка и тишина
Я слышу три уровня звуковой организации. Верхний — тематический, где виолончели прокладывают длинные глиссандо, подражая растягиванию нитки. Средний — так называемый морденгорд (термин саунд-дизайнеров для «глухого эффекта пропадания спектра выше 4 кГц»), он поднимает тревожный бархат вокруг реплик. Нижний — агрегатный: сердитое урчание труб метро, скрежет тележки супермаркета, гул радиаторов. В кульминации режиссёр вырезает даже дыхание актёров, и вакуум звучит громче медных духовых. Подобное решение напоминаетинает приём дзэкитэн в японском театре Но — «тишина как главный удар».
Место фильма в культуре
Сюжет выглядит простым: хрупкая вышивальщица Нина ищет утраченного брата, музыканта-аккордеониста, оставляя по всему городу красные шёлковые нити. Однако драматургия прячется не в поиске, а в медленном разложении памяти, каждая встречная фигура отпарывает прошитый стежок судьбы, оставляя ткань жизни бахромой. Авторский сценарий лишён дешёвого катарсиса: финальная сцена в проливном дожде не приносит примирения, только лёгкую парестезию, как от ледяной воды. Подобная «контркатарсическая» стратегия берёт начало у Бергмана «Персона» и Климова «Иди и смотри».
Социокультурный контекст здесь ощущается крупно, хотя прямых лозунгов нет. Экономика постиндустриального мегаполиса, мономания ручного труда, возвращение ремесла — всё это встречается на уровне визуального поднавеса: завод-призрак, мастер-класс по шелковой росписи, выставка старых проекционных аппаратов. Мне особенно важна линия звукового архива: брат Нины записывал свой аккордеон на магнитофон «Юпитер-203», — очередная нить, связывающая аналоговую эпоху с нынешним цифровым холодом.
Камера следует за героиней без привычной «поддержки» раннего монтажа Эйзенштейна. Длительные планы (иногда свыше четырёх минут) формируют эффект гипногогии — зритель находится на границе сновидения и яви. Дотошная ритмодекламация актрисы Дарьи Румянцевой подчёркивает стихи Ахматовой, цитируемые шёпотом: «…тяжкой нитью стянуло грудь». Эта строка, как анафора, исходит из разных динамиков окружения: старый телевизор, рация охранника, телефон-раскладушкаа. Возникает акустический раунд — циклическая прогонка одного текста через разнородные носители.
Об эволюции образов
Фильм не вписывается в традиционный треугольник «конфликт-развитие-развязка». Зрителю передаётся вязкое состояние кручения потерь. Брусникин использует оксюмороны кадрирования: крупный план вентиляционной решётки — за ней распахнутое пространство зимней трассы, снятое сверхшириком, слово «воздух» превратилось в решётку, решётка — в пустоту. Контрапункт подобных визуальных оксиморонов медленно сшивает два уровня повествования: внутренний ад персонажа и внешнюю пустынность индустриального ландшафта.
С точки зрения музыкального анализа, сюжет организован в форму арки: тональная установка C-minor в голове, затем гармоническая миграция к E-major в середине, возврат в C-minor с плей-аутом на отпущенной доминанте. Концовка без тоники создаёт эффект апозиопезы — намеренного замалчивания финала.
Я наблюдал зрительские реакции на трёх фестивальных показах. На «Послание к человеку» зал прилипал к креслам — никто не решился хлопать до появления третьего титра. В Тбилиси лёг медленный шёпот, как шелест трав, когда пошёл черный экран. Самую чувствительную тишину я уловил на камерном сеансе в Зальцбурге: зрители вставали, будто боялись порвать неведомую нить между экраном и собой.
Резюме
«Нити» (2015) — хрупкий текстиль памяти, сотканный из звука, цвета и созерцательных жестов. Лента тихо притягивает, как стальной трос у гитарного колка: чем напряжение сильнее, тем приглушённей голос. Разбирать фильм удобнее, как партитуру — по тактам, по паузам, по тембровым поворотам. Распустив стежки, я услышал под ними шуршание собственных шагов.
