Дебютный полнометражный триллер Хана Ыйсока вышел сразу в программе Berlinale — Panorama, где получил премию CICAE за художественную смелость. Работа сразу описывает авторский манифест режиссёра: феминистский взгляд, минималистичное насилие, локальный фольклор как контрапункт к урбанистической тревоге.
Сюжет
Старуха по имени Нам Бок-сун — бывшая домработница, превратившаяся в профессиональную киллершу почтенного возраста. Оказавшись на грани деменции, она получает последний контракт: устранить молодого политика, связанного с фармацевтическим картелем. Амнезия, обострённые слуховые галлюцинации, нож, спрятанный в вышитой косметичке, и бледная точка исходящего света — опорные узлы фабулы. Я наблюдаю, как временные провалы героини формируют повествование, создавая эффект аффабуляции, когда ход событий перечеркивается внезапным всплеском памяти.
Разворачивающийся конфликт между старухой и её бывшим учеником Хёном трактуется как трагедия преемственности: воспитанный ею подросток вырос в хладнокровного технократа, воспринимающего человеческое тело будто запасной инструмент. На фоне интимного двучастного хора возникает толпа безликих фигур — чиновники, клинические провизоры, подставные рэперы — паноптикум, напоминающий яп-поп видео.
Изобразительный код
Оператор Ян До-кеун комбинирует тэтракрому — крайне насыщенную четырёхцветную палитру — с зернистым 16-мм негативом. Объективы с виньеткой вызывают анаморфный сон: лица героев раздваиваются, словно через анаглиф. Я читаю причем как визуальный эквивалент неврологической симптоматики: двойное зрение, спад контраста, резкие скачки градиации.
Впечатляет экфрасис разложенного жилья: облупленный хрущ сложности (корейский многоквартирник 1970-х) превращён в организм, чьё кровеносное русло — силовые кабели. Функцию внутренних субтитров выполняет красная неоновая печать, вспыхивающая на обоях при каждом всплеске сердечного ритма Бок-сун. Никакой лишней экспозиции — взгляд зрителя скользит, будто читает манхву вспять.
Музыкальная ткань
Саундтрек композитора Кан Ми-джу строится на рваных сакбунах — корейских бамбуковых флейтах — перекроенных через гранулярный синтез. Главная тема движется по нисходящей пентатонике до частоты 32 Гц, где возникает инфразвук, физически давящий на грудную клетку. В кульминации добавлен анакрузис из похоронного барабана «чангу», придающий сцене убийства квазиритуальный диссонанс.
Фильм рефлексирует над идеей ухода: старение, потеря памяти, избыточный информационный шум превращены в аудио-визуальный организм, выбрасывающий зрителя из привычной шкалы идентификации. Я наблюдаю, как режиссёр использует синестетическую метонимию — световое мерцание отзывается в партитуре, а дробь шторма материализуется на коже героини. В финале нож подменяется лучом проекторного света, экран буквально распоряжается экранной плотью, оставляя зрителя в потёмках, задействуя эффект «апорийной диафонии» — когнитивного раздвоения, при котором слух противоречит зрению. Такой опыт запоминается ярче академического разбора усталого нуара.
