Как куратор киномузыкальных программ, я воспринимаю картину «Луна-парк» Павла Прилуцкого (2021) как редкий пример постиндустриального гротеска, в котором гибридный язык циркового аттракциона соединён с психологическим нуаром.
Фильм стартует во мраке полуразрушенного лунопарка — полустанка, где карусели крошат вакуум, а неон уже дышит фосфором. Центральный герой, бывший каскадёр Данила, бредёт сквозь коридоры арен, заполненные эхом несостоявшихся праздников.
Сценарная астрономия
Нарратив строится на принципе анкерного монтажа: каждая новая сцена тянет зрителя внутрь предшествующей, создавая ощущение орбитальной спирали. Приём заимствован из драматургии Хопкинса, где событие разворачивается через ретроградный ракурс, однако режиссёр вкладывает в него собственную телесную метафорику.
Диалоги минималистичны, реплики часто заменены жестом, антитезой взгляда, шумовым слоем. Такая экономия слова усиливает тему отчуждённого карнавала, превращая персонажей в астероиды, сталкивающиеся без предупреждения.
Звуковой палимпсест
Композитор Веста Савицкая смешивает шёпот катушечного магнитофона, модулированный синус и архангельский хоровод. Я слышу в этих созвездиях оммаж к пионерам конкретной музыки Шеферу и Феррейре. Клинки шумов, рассекающие интонацию, формируют акустическую рябь, близкую к понятию френезиса — взвинченного восприятия ритма.
Саундтрек не сопровождает кадр, а спорит с ним. При объёмной сцене драки звук обнуляется до шелеста ржавой цепи, затем внезапно вспыхивает фанфарным штрихом. Этот приём производит эффект тормозного парадокса: зритель теряет опору, но сохраняет толькотанцевальный импульс.
Феерия образов
Оператор Вадим Тютюнник выбирает редкую зону глубины — f/0.95, благодаря чему фон расплавляется в гелиевую пульсацию. Свет разлетается метастазами, оставляя глазу лишь обрывки фигур, подобные теням театра «Нô». Такое визуальное решение подталкивает память к вопросам, перетекающим сквозь сюжет, подобно хлористому серебру в старых фотокассетах.
Костюмы построены на принципе палимпсеста: старый цирковой хлопок прошит медными волокнами, создавая эффект амбивалентной брони. Художница по одежде Марика Ковтун называет стиль ‘фрик-барокко’. Он подчёркивает хрупкую дерзость персонажей, их готовность прыгнуть в лунную расщелину.
Темпоритм третьего акта смещён: монтажер вводит мерцание кадров по схеме 6-1-4, позаимствованной из методички Соколова-Рахлина. Непосвящённый зритель, конечно, отчётливо чувствует дискомфорт, однако перегрузка кадра выводит спектакль на территорию примитивизма Поля Ново.
Финальная сцена — воздушный шар, застрявший в балке лифтовой шахты. Данила, вися спиной к камере, отпускает прожектор-топот. Ли реальный мотив переходит в инфразвук, а экран чернеет, словно наволочка сингулярности. Пауза длится десять секунд, превращая зал в камеру Клода Шаброля, где дыхание публики звучит громче любой реплики.
Такое завершение подводит черту под старой риторикой аттракциона. «Луна-парк» демонстрирует, что постиндустриальный породистый балаган способен функционировать как зеркало тревожного сознания — без морализма, без сантимента.
Лента уже собрала киноклубные овации в Пуле, Удине, Набережных Челнах. Я наблюдал, как после показа зрителии терлись плечами, будто пробуждённые фуговые струны: их дыхание обретало метрономический пилюль, отражая акустический код картины.
В ретроспективе двадцать первого столетия «Луна-парк» займёт место на полке с поздним Яркым Фассбиндером, ранним Эгоянном, азиатским глитч-хоррором и украинским архаик-рокабилли. Синкретическая формула фильма усложняет привычную классификацию «триллер» либо «хоррор» и доказывает выживаемость гибридного жанра.
Для музыкантов картина выступает учебником тональной смелости, для драматургов — свидетельством пластической свободы, а для антропологов — полевым дневником пост-цирковой субкультуры. Мне остаётся лишь следить, как сия астрально-железная карусель продолжит вращение в новых координатах.
