Я начинал сезон 2024 года со скепсисом: тренинговый рынок пестрел громкими анонсами, будто витрина с люмографическими постерами. «Уродина» ворвалась безбилетником, но застолбила пространство моментально. Формально — экранизация интернет-романа о девушке, чья внешность вступает в пари с корпоративной эстетикой. Фактически — герметичный палимпсест о том, как общественный паноптикум просчитывает человеческое достоинство до запятой.
Сюжет и структура
Автор сценария Галина Хвостик деструктурировала классическую «золушкинскую» парадигму: первую серию сопровождает эстетика бурлеска, где каждый кадр выглядит будто карикатура на деловой дресс-код. Второй акт превращается в психографию: судьбоносный момент с зеркалом снят одним планом-секвенцией протяжённостью в семь минут — редкая смелость для отечественных лайф-драм. Третий сегмент обрушивает комедийный каркас — вступает трагикония, жанр Фернандо Аррабаля, внутри которого юмор служит шрапнелью. Завершающий блок напоминает хронотоп витального реализма: время словно реет, пространство дрэйфует, а зритель получает эффект лиминарности (состояние между «уже» и «ещё»).
Актёрский ансамбль
Главная роль отдана Анне Соболевой, известной преимущественно театральными работами. Её вокальный резонанс живёт на границе меццо-сопрано, что пригодилось: персонаж постоянно фонетически «прокалывает» офисную тишину. В партнёрских партиях замечены Владислав Турков — мимический минималист, и Наталья Казакова, владеющая техникой «синекдохи жеста», когда часть тела сообщает за всю фигуру. Коллектив производит эффект ансамбля вербатим-театра: текст звучитт как документ, хотя его штампами грешить невозможно. Камеи — отдельный мир: хореограф Аристарх Немой сыграл курьера-футуролога, чьи реплики сформированы исключительно из неологизмов Аллы Горбуновой.
Музыка и звук
Саунд-дизайном командует Дмитрий Спитарёв, специалист по полифонии шума. Он ввёл в оборот хоррататив — приём, объединяющий хорал и речитатив: хор шепчет, солист говорит. Главная тема построена на тесситуре обертона «ми» малой октавы, отсылающей к синестезийному ощущению морской глади, вместе с изображением строгих офисных коридоров возникает когнитивный диссонанс, нужный автору. В третьем эпизоде появляется терменвокс: сквозь пластику движений героини прорывается микротоновый завыв. Финальные титры сопровождает пассакалия на абразивных гитарах — жест, который подменяет обещанный катарсис суровым звуковым мездрением.
Феноменологический вывод обобщу без менторского умыления: «Уродина» побуждает зрителя прочувствовать катахрезу (столкновение несовместимых образов) и признать её нормой нового экранного быта. В эпоху, когда нарративы ориентированы на безрисковый лайк, входящий в индустрию сериал нарочно огрубляет поверхность, чтобы обнажить ранимый гипостазис — человеческое ядро, ещё способное на самодостаточный кинетизм.
