Открываю блокнот сразу после титров: «Первый поцелуй» — гибрид городской саги и интимной миниатюры, снятый Еленой Небогатовой на стыке документального наблюдения и легкомысленных аллюзий к французской новой волне. Камера кружит без штатива, словно ищет молекулы азима (редкий ароматический альдегид), застывшие в сумеречном воздухе Спутника — подмосковного района, переуплотнённого многоэтажками-паноптикумами.
Картина движется на одном дыхании, пока двое лицеистов ведомы апрельским ветром по неоновым улочкам. Их маршрут читает город как партитуру: во дворах звучит фанковый бас, в подземном переходе слоятся реплики уличных актёров, на закрытой стройке гудит арматурная литавра. Диалоги экономны и зыбки, ближе к форме хайку, чем к традиционной киносцене.
Радикальный монтаж
Монтаж построен на принципе «жужжащих стыков» Роб-Грийе: кадры склеены по акустическим ударениям, а не логике взгляда. Переход из барочного драча (камерное муракоподобие в антресолях) к панорамам пустынных крыш вводит зрителя в состояние полупрозрачной памяти. Такое решение отдаёт должное феномену флэш-кат, когда резкая смена планов оставляет послевкусие фенакистоскопа (первого анимационного колеса XIX века). Каждый прыжок лезет под кожу, как ксантома в дерматологии: микроскопическая, но заметная точка на общей картине тела.
Оператор Илья Грай использует «хакацу» — технику, при которой сенсор цифровой камеры обрабатывается ультразвукóм во время съёмки. Корпуса пикселей начинают вибрировать, давая нежданные блины хемилюминесценции. Ночная сцена у автозаправки вспыхивает фиолетовым языком, будто уличный свет пылающихтается заговорить произношением Курта Воннегута.
Музыкальная полифония
Саундтрек сочинен дуэтом «Rosa Alba». Композиторы свели лупы лоу-фая с живым квартетом эуфониумов. Эуфониум — инструмент родом из духового семейства саксгорнов, звучащий как баритон, пропущенный через бархатный фильтр. Он выводит основную тему, пока битмейкер Октавио Самойлов настраивает поверх неё глитч-кода. Получается афробит, заломленный в стиле шугейз: шумовой купол, под котором диптих романтических героев держится на полудыхании.
Важный нюанс: запись строилась по принципу акустического параллакса. В помещении старого почтамта поставлены сорок динамиков, каждый отдаёт трёхсекундный фрагмент. Перемещаясь между колонками, я ощущаю его словно объёмный аккорд, который медленно расплывается, оставляя за собой след из «тенуты» (растянутой ноты).
Тематическое ядро
Сюжет опирается на мотивацию ухода из детства. Первый поцелуй вынесен за кадр, остаётся лишь шорох ресниц и зеркало велосипедного шлема, в котором угадывается отблеск губ. Режиссёр сбрасывает конкретику, предпочитая «экспилог» — приём, когда финал разворачивается в середине, а далее зритель читает одни последствия. Приём заимствован из перуанского постмодернистского театра юургу.
Город превращён в анфилады памяти: фасады граффитируют цитаты из норвежской поэтессы Ингер Гаген. Герои комментируют читанные строки шёпотом, будто играют в шпионский телеграф. Текст сцепляется с изображением, образуя кинестетический диполь, эффект которого ДеБорд называл «деривацией» — блужданием без цели, но с внутренним радаром на смысл.
Ощущение после сеанса
Выходдя из кинозала «Орион», я ощущаю тангенциальное давление на затылке, знакомое любому, кто переживал катарсисное перенасыщение. «Первый поцелуй» дышит, как виниловая пластинка, записанная на обратной скорости: не вызывает сентиментальный визг, а держит паузу, в которой нашёл место и ахроматический свет фонаря, и первый летний бой жуков-оленей, и тёплый звук эуфониума, совпавший с биением юного сердца.
